Главная | Регистрация | Вход
Суббота, 25.11.2017, 14:22
Приветствую Вас Гость | RSS
Уроки мастерства Авторы Фотоальбом Форум Библиотека Полезные статьи Гостевая книга FAQ
[ Новые сообщения · Участники · Правила форума · Поиск · RSS ]
Страница 1 из 11
Форум » Наше творчество » Проза » Выдыхай (предупреждение: аторская пунктуация)
Выдыхай
IRVINДата: Среда, 24.12.2008, 19:03 | Сообщение # 1
Группа: Пользователи
Сообщений: 2
Репутация: 0
Выдыхай

Дневник
(Я могла) смотреть ей в глаза, не стесняясь своих пьяных излияний (это было что-то новенькое).
Мне хотелось погладить ее по щеке. Мне не нравилось это желание – во имя Мерлина, какого черта??
Теперь мне нравилось слушать, как она – изредка – рассказывает мне истории с цитатами. На самом деле, всего-то парочку; мне хотелось тысяч и тысяч историй. Через них я узнавала, что же такого она понимает.
Я любила, когда она роняла слова – про волшебство. Она называла: настоящее волшебство, а не всякое там – морщилась и никогда не уточняла, что за «всякое там».
Она сказала: умение корчить рожи, небрежно завязывать галстук, вслушиваться в детские сказки, верить – без доказательств, выдувать мыльные пузыри, прыгать на одной ножке, снимать осторожно тесную обувь, забыть яркий зонт на скамейке в парке осенью – это и есть волшебство; это моменты, когда тепло.
***
(Это казалось выдумками, но было правдой.
Однажды мне пришло в голову, что в какой-то мере я действительно украдкой давно уже прыгаю на одной ножке. И мне – тепло.)

О тех, кто теряет шарфы
Однажды я расчертила площадку на квадратики и принялась играть в классики. Галстук сбился набок, волосы растрепались, но я – начала – ощущать – хоть что-то.
На пятые сутки моих подскакиваний на одной ножке меня (случайно) обнаружила она. Посмотрела рассеянно, улыбнулась и начала прыгать тоже.
Я смотрела на нее – сущая нелепица, а не существо ведь! Н было в ней что-то, что я так и не смогла понять, осязать – да и вряд ли кто-нибудь вообще смог бы.
У нее был взгляд человека нездешнего, например.
Человека ниоткуда, вернее. Я не смогла бы объяснить, почему, если бы меня попросили, да и не уверена, что ее взгляд – это ключевой момент.
Она сняла обувь.
- Зачем людям обувь, как ты думаешь? Прежде чем я поняла, что ответа от меня никто и не ждет, она продолжала: - Я бы предпочла ходить босиком. Обувь, она обычно мне жмет. Зато до чего здорово украдкой скинуть ее с ног и пошевелить пальцами.
Черт, очевидно, что мне снова нечего ответить. Слова – без вопросов, ответы – без вопросов, вопросы – не вслух, исподтишка, и вместе с тем – максимальная искренность, вот что такое она – нелепое создание.
- А, - немногозначительно сказала я.
- Ты это здорово придумала, - указала она на классики. – Пожалуй, это не лишено смысла.
- Бредовая фраза, - устало сообщила я ей. – Совершенно.
- Ты правда так думаешь? – Она изумилась невозможно, глаза распахнулись и уставились на меня. – Всерьез?
- Абсолютно. А что думаешь ты?
- А я думаю отчего-то: держите меня в секрете, - почти улыбнулась она. – И мне часто хочется думать: я в домике, не трогайте.
Она поморщилась, когда надевала туфли, обронила шарф (я так и не сказала ей об этом) и пошла. Куда именно – не знаю. Наверно, дальше. Просто дальше. Когда говоришь о ней, лучше не усложнять все еще больше.
Я в домике, не трогайте, повторила я про себя. Да, конечно, это – уже ключевой момент. Как будто из детства. Я не стала поднимать шарф. Я даже не оглянулась на него.

О грусти, мелках и полосатых носках
И как будто нет всего ненужного, фальшивого: людей разговоров неловких движений рук.
Остается лишь чашка кофе и раскрытая книга – не-пустые.)
Однажды ей было грустно. Мне редко доводилось видеть, как она – грустит. Желание узнать, чем вызваны сильнейшие эмоции и переживания человека на самом деле, – одна из разновидностей храбрости. В этой разновидности – была – я. Не играть в загадочность; то, что есть в человеке на самом деле, - почти всегда – страшно. Причинно-следственные связи – почти всегда – больно. Возможно, я мазохистка.
***
- Эй, - негромко позвала она, - это же такое нужное все, понимаешь? Не лишенное смысла. Все равно что играть в классики. Единственное полезное умение человека - это умение смеяться. Я стараюсь не думать о том, что под всеми слоями, что люди нагромождают вокруг себя, - пустота, пустая шелуха, а больше – ничего, ничего больше не было и, наверно, не будет. Улыбнись, - попросила она. – Улыбнись, у тебя такая красивая улыбка.
- Улыбка? – это было как подарок ко Дню Рождения. Лучше любого подарка ко Дню Рождения.
- Аккуратные и очень милые уголки губ, - продолжала она.
- Расскажи мне, попросила я в ответ, широко улыбнувшись. (- Расскажи все что угодно. Пожалуйста.
***
Её вряд ли волновало, что вот так вышло, я – девочка, и она – девочка. Переходный период из ниоткуда в никуда, сказала бы она и пошла рисовать мелом что-нибудь.
Ее сумка темного цвета. Даже не темного – дурацкого и неопределенного, но вся в мелу; а в сумке – цветные мелки, мягких тонов, пастельные такие. Я сидела на подоконнике в своей спальне и смотрела, как она рисует.
Нет, ее не волнует, что так вышло. Вынужденная остановочка, что тоже – не случайно. Я старательно делала вид, что я здесь – совершенно случайно, нечаянно, а получалось – понарошку.
***
Он спрашивал, чего я хочу, я отвечала: комнату с окном во всю стену, а на другой стене – зеркало.
(Она ответила на этот же вопрос: выбрать, где проснуться; не удивилась и не оглянулась, сняла обувь и оказалась в полосатых ярких носках, я запомнила так четко ее тогда: нескладную, тонкую и настоящую; незаметно взяла один из ее мелков и ушла, не попрощавшись. Зачем добавлять лишнее?

Я знаю, что она делала после: тихо, осторожно кружилась на цыпочках, зажмурившись, и улыбалась.)

О тех кто пытается
А потом – я ее поцеловала. Уже осознанно: наперекор себе гладила по голове, держала за пальцы, целовала в висок. И никаких болезненных выдохов, уставших глаз, описательных конструкций.
- Никто не умрет, - говорила я на выдохе, - никто. Я не говорю о недосказанности и надуманности.
- Это кто говорит, - процитировала она в своей обычной призрачной манере, - это кто без тебя может жить, в одиночестве – кто?
Я бы мог в одиночестве жить
Без тебя
Это кто говорит
Это кто без тебя может жить
В одиночестве
Кто
Жить наперекор всему
Жить наперекор себе
Надвигается ночь
Как прозрачная глыба
Я растворяюсь в ночи.

Конечное
Я смотрела на себя в зеркало и понимала: да, это я там отражаюсь; черт возьми, это всего лишь я.
Я могла (бы) сказать: о, прости, знаешь, я полюбила другого человека. Или вот еще:
Мне было не так чтобы очень плохо, но давай останемся друзьями.
По отношению к ней я не могла бросаться таким громким, как «люблю», ибо это совершенно неправомерно; мне казалось – я не имею права. Разматываешь клубочек, дергаешь за ниточки, и никаких узелков, ни единого; мне казалось, что любовь – это упражнение для ума и благодарность, не больше; заставляешь себя верить, что не-воз-мож-но без, а потом – проехали и не болит больше. Мне, наконец, казалось, что.
А впрочем, мне много чего казалось.
***
Я уворачивалась от него, целовала его с закрытыми глазами, крепко жмурилась и чувствовала себя распоследней дрянью; я обнимала ее за плечи, держала в ладонях ее ступни, проводила пальцами по ее ключицам, целовала ее виски; она все так же любила сидеть на подоконниках и читала мне вслух, я улыбалась; однажды она сказала – мы так долго болели – почти две тысячи лет. а ведь кто-то спасает наш мир за нас.
***
- Я ведь знал, что так все и получится, тем и закончится, - сказал он; (смущенно) я обняла его, тихо извинилась. Он взъерошил волосы, улыбнулся улыбкой человека, которого только что ударили, и он все не может поверить, осознать.
- Если вдруг… ну, ты… хм, я люблю тебя, и, если тебе что-нибудь понадобится, я… ты обращайся, да?
- Да, хорошо, - проговорила я, дернувшись на фразе «я люблю тебя»; глаза человека, с которым расстаешься, - это болезненное.
Я, черт, действительно рыдала и не могла понять, я правильно поступила – или нет; на самом деле, это была даже не дилемма, я просто – что? устала играть? решила , что все должно быть искренним-настоящим? – решила остаться с собой, так легче.
Она говорила про спасителей мира, а ведь мой собственный мирок даже не пошатнулся от того, что внутри что-то поменялось.
Уже ничего не случится, ничего.
***
Я знала, что на не-вопросы можно не отвечать. Можно просто скрестить руки на груди и посмотреть, что произойдет дальше.
Скорее всего, ничего.
Ничего и не произошло.
Она сидела на подоконнике, а мне было страшно подойти, потому что, в известной степени, появилось что-то неправильное. Как и он ранее, я знала, что рано или поздно все именно этим и окончится, и я опять буду ощущать себя дрянью, и все-е.
- У меня есть желтые нитки, - беспечно сказала она. – Знаешь, я люблю ими такие крупные стежки делать. И заплатки – клетчатые – пришивать.
- Почему – клетчатые?
Она удивленно повернулась ко мне:
- Я не знаю, - задумчиво сказала она. – Так… вышло?
Просто так получилось, ну да.
- А почему желтые? – почти отчаянно спросила я. Если бы у нее нашлось хоть какое-то объяснение, я бы, возможно, знала, что – дальше.
А возможно – нет.
Но у нее все равно не было объяснений – зачем они ей? Она такая, какая есть и так далее по тексту.
- Я не знаю, - она улыбалась. – Не грусти, пожалуйста.
Когда я закрывала за собой дверь, она по-прежнему сидела на подоконнике.

Выдыхай
Он нашел себе какое-то укромное местечко и смолил сигареты. Я (почти) ненавидела его за это: укромное местечко, как водится, было весьма заметным; скорбный вид и неземная грусть в глазах, ломаных движениях была до тошноты фальшивой, показательной и позерской.
Я прикрыла на секунду глаза и вспомнила её узкие, маленькие ступни.
Подойдя к нему, я вытащила у него изо рта сигарету, поцеловала его и вернула ее на место.
- Начнем заново?
В его взгляде мелькнуло какое-то откровенно мужское самодовольство, размахнувшись, он выбросил окурок. И улыбнулся. И сказал: я люблю тебя.
Меня не затошнило. Мой мирок не треснул: с ним ни-че-го не случилось.
На следующее утро, я отыскала ее, поздоровалась; я улыбалась как сумасшедшая, мне хотелось – кричать.
Она смотрела на меня ласково, ответила что-то.
(В конце этого года я узнаю, что она написала мой портрет, в каком-то из четырех углов подписала: хорошая.)
***
Изнутри выгрызало: не существует ничего по-настоящему страшного, если не давится ощущением собственной никчемности, незначимости, ненужности, в которых плескаешься каждый раз, когда думаешь, что, о, черт, кажется, я что-то упустила только потому, что кто-то узнает о нас с ней.
***
Ты знаешь, писала я ей, я нашла книжку. Ты знаешь, пишут: держи хвост пистолетом, мать твою; а я, ничего не могу. Никакими желтые нитками не прошивается то, что я просыпаюсь (иногда) с ним, а он говорит: какая ты смешная, когда сонная, я так тебя люблю; а мне (в ответ, видимо) хочется его убить, уничтожить, растоптать, а самой убежать, бежать, знаешь, долго-долго, лишь бы потом – можно было – не бояться, лишь бы потом – можно было – просто быть, лишь бы.
***
Я не успела выставить себя полной дурой, поняла я. Поняла, что только тем и счастлива, что люблю. Пусть даже – так.
Она улыбалась, проходя по коридору, я спросила:
- Неужели не простишь? Я просто хочу еще тебя послушать.
Она оборвала меня по полуфразе, на той самой фразе, которая состоит из слов я, тебя и люблю.
Она сказала: не надо, зачем? Кто бы научил меня не бояться. Кто бы. Все хорошо, будет хорошо, но это – то же самое ни-че-го-о, наверно. Ты не теряйся, Ирвин, ты только не теряйся.
***
У меня постоянно мерзнут руки теперь, когда я обнимаю его, после него – другого; когда кто-то говорит гадости про нее; когда кто-то сочувственно и будто бы понимающе смотрит на меня.
Когда я закрываю глаза, я вспоминаю её. То, что было, это как будто, ну, я не знаю, как это назвать, она называла это: возвращением, а я не понимала.
Я могу пообещать: я еще вернусь; пообещать – и не выполнить.
Воспоминания – жестокие пыточки, которые раздавливают, стоит только снова открыть глаза.
Хэй, ответь мне: а можно – я не буду их открывать? можно я буду видеть тебя, и все? можно я смогу перестать бояться и наплевать на всех? можно я?
***
Я смотрю на себя в зеркало и понимаю: да, это я там отражаюсь; черт возьми, это всего лишь я.

И уже ничего не случится.
***


Дневник

IRVINДата: Среда, 24.12.2008, 19:05 | Сообщение # 2
Группа: Пользователи
Сообщений: 2
Репутация: 0
С пустого листа

О куклах

- Я люблю тебя, я, кажется, действительно люблю тебя, - сказал мне Он. Сказал - и замолчал, испуганно, робко вглядываясь в меня.

Я могла сказать: ну что же ты так, дружочек.
И еще: да, бывает.

Я сказала: скажи, а ты можешь определить сколько-нибудь ключевых моментов во мне? Хотя бы один? Можешь?

Он улыбнулся. Это - уже не развлечение "ткни, где больнее всего, и посмотри, что дальше", мне было важно узнать ответ. Хотя я предполагала, да.

- Ты - красивая. Красивая - очень. - Он уткнулся мне в волосы.

(Сестра одно время сидела на диете: решила, что пухловата, что надо худеть, и перестала есть. Совсем почти. Я смеялась тогда, мне бы и в голову не пришла такая глупость: я - просто красивая, какой бы ни была, это - исходная точка, с этого все начинается и вокруг этого вращается. Моя красота - не обсуждается.)

- Ты... классная, - добавил он. - Я бы на тебе женился. Только на тебе, - уточнил он, - остальные девчонки, что у меня были, они, ну, не такие, что ли...

Я хочу сказать: это ведь действительно смешно, но смешно не было.

- Здорово- ответила я. Он не переспросил, люблю ли я его, он только улыбался радостно, а я гладила его по голове и отчаянно мечтала в ком-нибудь укрыться и посмеяться уже о своем.

**
Что все эти дурацкие ключевые моменты вообще могут значить, что-о. Когда я была уже не в состоянии препарировать себе мозг сомнительными сентенциями на тему "что за чертовщина появилась в моем замкнутом мирке??", третья и второй (в такой последовательности, да) вздумали гулять-гулять.
Третья встречалась с каким-то приматом. примат был приятелем второго и не был знаком со мной. Мне было плевать по нисходящей: на примата, на второго, на третью, но я улыбалась так широко, как только это было возможно без перехода за грань улыбки идиота.
Через пару часов я опротивела себе.
(Она сказала бы: лишено смысла, зачем тебе все это, если эти люди - не твои, если тебе - скучны их темы, если тебя передергивает от пошлостей друга третьей, если тебе, мать твою, к черту не нужно все это.
Она не сказала бы - мать твою, но.)
Я знаю, подумала я. Просто - так - принято. Она бы удивилась, должно быть.

**
Я привыкала к нему, он - трогательное всего лишь; умиляться и гладить, еще раз умиляться. Мы гуляли вчетвером снова: я и он, третья и тот-ее-парень. Парень третьей говорил какие-то пошлости, меня тошнило, он смотрел на меня влюбленными глазами.

- Решение всех проблем как путь к бессмертию - это тоже смешно, ребята, - сказала я им. - Подумать об этом.

А третья ответила:
- Ирвин, не сходи с ума, ты что?

Я знаю, что ей нравился он: он не говорил пошлости, не обнимал меня так, как будто немедленно примется заниматься со мной сексом прямо здесь, и не целовал меня ежесекундно: то есть не делал всего то, что делал тот-ее-парень. И мне это - льстило, да и могло ли быть иначе.

**
Когда он говорил что-то пафосное (а он делал это постоянно), я жмурилась и видела окно во всю стену; видела ее, чертившую классики, ее, рисовавшую мелом что-то прекрасное, я видела.

Черт, я жмурилась, а только потом могла читать ее записки - она иногда писала мне, а у меня дрожали руки, как только; неосознанные такие движения, волеизъявления, после них - замыкает, и не получается безболезненно делать что-то.

Я не могла вытащить себя из того теплого, живого, светлого; это напоминало историю, которая только и делает, что повторяется (а я, разумеется, терпеть не могла такие истории); замкнутые кружочки, говорила я себе, Ирвин, это всего лишь замкнутые на болевых точках кружочки.
Трагедий же не бывает, говорила я, когда парень третьей опускал пошлые шуточки, хлопал ее по заднице, а она кокетливо смотрела на него.

**
Я вспоминала тот момент когда я радостно разломила все то, что могло бы еще быть, и начала печалиться из-за собственной несостоятельности, инстинкты самосохранения начали отказывать мне: я подходила к ней, брала ее за руку, говорила, что скучаю, я, наверно, много чего говорила; а она как-то улыбнулась грустно, ответила: ну же, Ирвин. Ведь все уже, все кончилось, понимаешь?

С пустого листа

Она - какой сюрприз, право слово, - читала, когда я наконец-таки решилась подойти. Сидела на подоконнике, поджав ноги под себя и теребя рукой шарф.

Я бурчу что-то, что при определенных условиях вполне могло сойти за невнятное "извинипрости", она вздрагивает, неуклюже кивает головой. Не зная, что делать и говорить дальше, я продолжаю стоять перед ней. Она, кажется, растерянна. А впрочем, она же – это она. Я хочу сказать: по ней никогда не видно, что именно она сейчас ощущает.

- Но - кому это нужно, кому? - пробормотала она и добавила: - Пожалуй, это не лишено смысла.

О, разумеется. Не лишено смысла. Было бы не лишено, если бы я понимала, о чем она.

- Эээ... прости, я, кажется, не совсем понимаю, о чем...
- Да! - перебила она меня. - Это такое стихотворение, послушай:
Эта нежность, и эти свободные руки -
кому подать их? Столько винограда -
зеленого для лисы; и жадным призывом
дверь настежь раскрыта - для никого.

Мы напекли хлеба - белейшего хлеба
для уже мертвых ртов,
налили чаю - холодного
от рассветного ветра.
Взяв инструменты, стали играть для слепого гнева
теней и забытых шляп. Мы уселись
за бесполезно накрытый стол
и в полночь, стыдящуюся себя,
выпили пунша.
Но - кому это нужно,
кому?

Она читала чуть нараспев, широко распахнув глаза. Пальцы застыли на шарфе. Я не могла, проклятье, - никак - не - могла - взять в толк, что все это объясняло. Скорее всего, ничего.
Ни-че-го.

Зато: я опаздывала. Я могла сбежать! Я извинилась повторно (уже гораздо увереннее) и ушла.

Но-ко-му-э-то-нуж-но-ко-му, вертелось у меня в голове, пока я пребывала на занятиях, за столом, делая уроки, поглощая ужин, ложась в кровать.

**
Когда мы с сестрой были детьми, то делали все вместе. Оно и понятно. Мы любили теплое молоко, сыр и шоколад. Мы плели браслеты из бисера и разноцветных ниточек. Мы играли в пиратов. В воинов-захватчиков.
Мы никогда не любили читать.

Она уехала, мы почти перестали общаться. Не скажу, что ушло какое-то особенное взаимопонимание, нет, просто мы - разделились. Это было сильно заметно в первые трех месяца, а потом - пришло, наверное, смирение. Мы, в конце концов, сестры, хотя почти - ничего - не знаем о.

Это (должно быть) печально.
(Хотя на самом деле - мне было плевать. Что сделаешь, если - так уж вышло.)

**
Мне плевать на неординарных личностей так же, как и на заурядных. Есть - и пожалуйста.
Мне не плевать на свое место в жизни. Я как-то немного не то занимаю. И не тем - занимаюсь. Я задалась вопросом, что бы хотела она. И не нашла (ха-ха) ответа.
Она - совершенно очевидно - была неуместна. Здесь.
(Везде.)
Но Она понимала кое-что, чего никогда не поняла бы ни я, ни второй, ни третья. Стихи Кортасара, быть может.

**
Когда она неуверенно выслушивала меня, а я была изрядно пьяна и обязалась перед собой выговориться именно ей, я была удивлена: четкая неуверенность; я говорила о том, что я попала не туда и, как следствие, мечтаю убраться отсюда; я спрашивала: а что, ты правда любишь девочек? - и не дожидалась ответа; я говорила глупости-глупости, и, пожалуй, это еще одна странность, мне не казалось это пугающим: хотя мне и было пле-евать на все-ех, как я плаксиво тянула гласные перед ней, мне очень не хотелось казаться им (да-да, Тем Самым, на которых мне) не то чтобы несовершенной, а скорее, отсталой в стиле жизни, что ли. Мне было скучно - но я вовсе не хотела быть в оппозиции к обществу. Чего я вообще хотела?

Она неуверенно и робко улыбалась. Она - не знала - что сказать.
Я не заметила этого.

**
- Прости, пожалуйста, - сказала я ей через пару воскресений. - Я так хочу послушать Кортасара еще. Тебе не будет трудно?

Она не подала виду, что удивилась. Наверно, она просто меня не-за-ме-ти-ла.

- Что я хочу этим сказать? - риторически вопросила она пустоту. - Ничего. Чашку чая, пожалуйста.* Ты никогда не думала, что такое пустота и что - не в сравнении с ней - мы? Возможно, мы и есть пустота. Мы - пустота, этот подоконник - она же, все стихи - пустота, и с этим - ничего - нельзя - поделать.

Значит, она меня все-таки заметила.

- Скажи, - устало спросила я, - зачем тебе все это нужно?
- Ни зачем. Я так - привыкла? Кортасар говорил - читать с вопросительной интонацией.

Ну конечно, вот почему это настолько знакомая фраза. Вопросительная - интонация.

Я смотрела на нее и очень-очень хотела ее обнять. Потрогать ресницы, ступни, ладошки.
Я знала, зачем ей все это - вся эта пустота, стихи, подоконники: она не боялась быть настоящей и могла принять. Я играла на публику и отчаянно презирала ее, наверно, это и есть парадокс конкретно моего существования. Этот мой (парадокс) меня разрушит. А она будет сидеть в светлой комнате и рисовать. Читать вслух таким же, как она. Много гулять по маргинальным местечкам, сидеть на крышах. Это как привилегия - не бояться. Привилегия тех, кто. Таких, как она, в общем.

**
- Я же не умираю от того, - вдруг надломно сказала она, - что не знаю, что с тобой, где ты, с кем ты. Что будто бы разрубаешь узел, смотришь, а мы, в общем-то кусочки из противоположных частей паззла; морщишься, вглядываешься в этого чужого человека, гулко так, пусто, вопиюще легко; сначала немного страшно, испуганные такие глаза, как у маленького незнакомого ребенка, на которого ты прикрикнул, потом отпускает.

Я молчала.

- Я же не умираю, Мерлин, от того, что ничего не знаю.

Я все держала ее за запястье, она продолжала смотреть на меня, говорить. На запястьях по-прежнему были чернила; у нее были длинные ресницы, и мне хотелось, чтобы она рассказывала сказки. Сказки - это не истошно. Это уже привычно, а сейчас у нее был взгляд человека, с которым прощаются.

Ты знаешь, - тихо отметила я. - Вспоминаю моменты прощания (в них было больно, всегда было больно отпускать): а через некоторое время даже рефлексов не остается. Это - как умение корчить смешные и грустные рожицы - важно?

- Значит, я, наверно, вообще никогда не умру.

Я - поцеловала - ее в висок и не поняла, как я это сделала. Но - сделала. Кажется, такое уже было, история повторяется, все пройдено и не болит, все уже.

- Нет ничего лживей вечера воскресения, - вздрогнув, сказала на это она. - Помни об этом.

**
Я смотрю на себя в зеркало и понимаю: да, это я там отражаюсь; черт возьми, это всего лишь я.

И все будет иначе.


Дневник

ГостьДата: Среда, 24.12.2008, 23:23 | Сообщение # 3
Группа: Гости
Сообщений:
Странная любовь. Надо еще раз перечитать.



Форум » Наше творчество » Проза » Выдыхай (предупреждение: аторская пунктуация)
Страница 1 из 11
Поиск:


Все опубликованные на сайте материалы защищены Законом РФ "Об авторском праве и смежных правах". Ничто из опубликованных на сайте материалов, ни в какой форме не может быть использовано без письменного разрешения автора. Copyright © Литературно-художественный портал «Облака Вдохновения», 2007-2008 гг. Используются технологии uCoz
О нас | Правовая информация | Реклама на сайте | Обратная связь